Это было в сентябре 43-го

05.10.2018 09:00
Из дневника комбата Н.Лупиноса: «Быть на фронте страшно, а идти в атаку страшно вдвойне…»

Из дневника комбата Н.Лупиноса: «Быть на фронте страшно, а идти в атаку страшно вдвойне…»

Реальные воспоминания фронтовиков: в них открывается правда о войне. В них война не такая, как в кино — она такая, которую бойцы видели своими глазами.

В советское время такие воспоминания не публиковали — они не укладывались в «официальную версию». Только сейчас многие записи оказываются во всеобщем доступе. Потомки фронтовиков бережно сканируют старые тетрадки, набирают их на компьютере, выкладывают в Сеть. Воспоминания становятся общим достоянием.

Сегодня мы опубликуем два таких документа, в сокращении. Эти воспоминания вернут нас в сентябрь 1943 года.

Операция «Суворов». Войска Западного и Калининского фронтов рвутся к Смоленску, взламывая оборону вермахта. На ярцевском направлении немцев громят успешно, 16 сентября наши войска врываются в Ярцево, а уже 18-го город полностью под контролем и войска идут дальше на запад. В нескольких километрах к северу, в направлении на Духовщину через Кулагинские высоты наступают войска Калининского фронта…

ПЕРВЫЙ ДОКУМЕНТ — выдержка из воспоминаний Николая Ефимовича Лупиноса, который командовал батальоном в 136-м полку 97-й стрелковой дивизии.

ПОСЛЕ УДАЧНОГО прорыва немецкой обороны под Курской дугой, эту дивизию вывели в резерв и она до середины августа 1943 года находилась на отдыхе в Калининской (ныне Тверской) области. Полк, в котором служил Лупинос (в ту пору в звании капитана), получил пополнение, а сам он принял командование его 2-м батальоном.

24 августа части дивизии двинулись к передовой. Достигнув Смоленской области, полк начал готовиться к предстоящим боям. 97-й стрелковой дивизии предстояло прорвать многоэшелонированную, долговременную оборону противника, освободить Духовщину и далее наступать на Смоленск.

На следующий день подразделения полка выдвинулись на передовую и заняли исходные позиции. О дальнейших событиях — от первого лица…

ВОСПОМИНАНИЯ Н.Е. ЛУПИНОСА

15-ГО СЕНТЯБРЯ, после артиллерийской подготовки, которая длилась более двух часов, подразделения 2-го стрелкового батальона перешли в наступление и начали «прогрызать» оборону противника.

С первого часа наступления бой принял ожесточенный и кровопролитный характер. И здесь мы увидели, что сражаемся не с немцами, а с власовцами, предателями Родины. Весть в продвигавшихся подразделениях о том, что сражаемся с изменниками распространилась в одну минуту. Она возбудила у воинов такую силу энергии и ненависти, что возник невиданный и неудержимый порыв, стремительного движения вперед, уничтожить этих выхоленных гадов.

Командиры рот, Фомин, Комаровский и Егоров, умело использовали возникший наступательный порыв воинов. На пути движения подавляли огнем пулеметов и минометов ожившие огневые точки власовцев.

Воины батальона, разгоряченные сражением, ведя бой за каждую траншею, окоп, блиндаж, уничтожали предателей, шаг за шагом продвигаясь в глубь их обороны.

Изменники чувствовали свою обреченность, знали, что пощады им от соотечественников не будет и пытались всеми силами приостановить наше наступление. Используя малейшую возможность, переходили в контратаки, старались показать своим господам, фашистам, преданность, чтобы заработать милость. Но гнев наших воинов был безмерен, они переходили в рукопашную, отражали контратаки и двигались вперед.

В мыслях всплыл октябрь 1941 года. Рота, которой я тогда командовал, получила приказ достигнуть населенного пункта Крюково, перерезать шоссейную дорогу и не дать немцам по ней распространяться на Москву. Рота, заняв оборону, в ночь выставила боевое охранение, отделение в количестве 12 человек. На рассвете, при проверке, оказалось, что все они, бросив здесь же оружие, ушли к немцам, видно было по следам на снегу. И уже по их следу к нам приближались гитлеровцы. Нас было трое и мы устроили фашистам достойную встречу. И сейчас, сражаясь с изменниками, думал, что может быть здесь есть те, кто нас предал в те тяжелые грозные дни под Москвой.

В начале войны геббельсовская пропаганда работала и днем и ночью. Обещали молочные реки и кисельные берега, тем кто бросит оружие и придет к ним с паролем «Штык в землю». Быть на фронте страшно, а идти в атаку страшно вдвойне. Много было таких, кто трусил, поддавался фашистской агитации, бросали оружие и уходили к немцам. Там накормят, допросят и на работу в лагерь за колючую проволоку. Наработается на непосильной работе, наголодается, а тут ему и предложат в Русскую освободительную армию к генералу Власову. И шли в надежде, что на фронт не попадут, а будут действовать после разгрома Красной армии.

На четвертые сутки наступательных боев, ночью подразделения батальона приблизились к Духовщине, севернее на один-полтора километра. Батальон готовился, с наступлением утра, выбить власовцев из занимаемой ими обороны, проходившей по окраине города. Наступило утро 19-го сентября. Подразделения батальона, используя предутреннюю темноту, без шума продвинулись вперед в низину. Низина находилась 300-500 метрах от города и от туда шел небольшой подъем к Духовщине.

Получая указания у командира полка, я несколько задержался на наблюдательном пункте. Утро наступало быстро, становилось светло, а мне предстояло догнать свои подразделения. Предстояло спуститься вниз по открытой местности, хорошо просматриваемой противником. Спускаясь с высоты, я бежал, что есть силы, за мной следом, не отставая, бежал связной.

Власовцы, увидев нас, открыли огонь из станкового пулемета и впереди меня, в двух-трех метрах , вздымались вихорьки земли от пуль. Казалось, что я догоняю эти маленькие, пылевые смерчи, но они по мере моего бега спускались вниз. Я знал, что пулеметчик держит меня точно на мушке прицела, и боялся, чтобы он не сменил прицел на одно деление выше. Добежав до самого низкого места, мы бросились на землю. Сюда пули не досягали и здесь находилось несколько человек из роты. Они мне сообщили, что в нескольких десятков метрах есть немецкий блиндаж, и связисты протянули туда телефонную связь. Я перебрался в блиндаж, не обратив внимания, что вход хорошо просматривается со стороны власовцев. Командир полка уже был на проводе и ожидал меня.

Я доложил обстановку, место нахождения воинов, залегшей передней цепи. Что оборона врага на расстоянии 150-200 метров и ожидаем артиллерийский налёт на нее.

Власовцы начали минометный обстрел, огонь вели по площади. Вдруг связь с полком прервалась. Дежурный телефонист выскочил искать обрыв провода, но пробежав по проводу 5-7 шагов, был сражен пулей насмерть, второй телефонист был ранен. Стало видно, что блиндаж находится под снайперским прицелом и мы со связным оказались в ловушке.

Осторожно из глубины блиндажа стал наблюдать в сторону врага. Снайпера не увидел, но увидел, что на окраину Духовщины вышла самоходная пушка и направила свой ствол в нашу сторону.

Оставаться в блиндаже дальше было нельзя и надо выбираться чем раньше тем лучше. Обдумав как выбраться, решил совершить прыжок такой, что б упасть в не поражаемые пулями место. Трюк мой удался, после сам удивлялся, что так удачно вышло. Связной проделал то же самое и то же удачно.

Заработала наша артиллерия, огневой налет длился десять минут. Перед окончанием налета я дал зеленую ракету в сторону врага, сигнал для атаки. Первой ринулась в атаку четвертая стрелковая рота лейтенанта Фомина. Немного поотстав, с громким «ура» двинулись пятая и шестая роты.

К 10 часам бой разгорелся в Духовщине. При поддержке 150-миллиметровых самоходных артиллерийских установок подразделения батальона и другие подразделения 136 стрелкового полка, с возгласами «Бей предателей!», ведя бой за каждое строение и дом, повсеместно переходя в рукопашные схватки, продвигались вглубь города…

К исходу первой половины дня, обороняющие город власовцы, уже не в состоянии были сдерживать натиск советских воинов. В стане врага началась возникать паника, которая через некоторое время, привела власовцев в бегство. Бросая оружие, военную технику и другое снаряжение, власовцы начали удирать в камыши, которые росли на берегу речки, протекающей южнее города.

Воины батальона, преследуя врага, прижали к реке большую группу и пленили 140 власовцев. Те, которые оказывали сопротивление, уничтожались на месте. Все пленные были рослые, откормленные, выхоленные парни, но они все были изменниками Родины и вступать с ними в разговор ни один воин батальона не пожелал. Такая к этим выродкам была ненависть.

Батальон, не задерживаясь в Духовщине, двинулся на запад, преследуя врага…

Высланная вперед разведка сообщила, что на подступах к деревне Петрищево противник закрепился на заранее подготовленной обороне. Сами разведчики заняли рубеж в непосредственной близости и ведут перестрелку с противником. При подходе к деревне подразделения батальона приняли боевой порядок «уступом» с целью охватить Петрищево с флангов. Противник нервничал, оборонялся в полуокружении.

С наступающей на левом фланге шестой ротой лейтенанта Егорова находился майор Арсентьев. Он возглавил атаку роты, используя скрытый подход к обороне противника и внезапным ударом выбил фашистов из занимаемой ими окопов. Преследуя убегающих фрицев, ворвались на окраину деревни Петрищево. Гитлеровцы растерялись. Началась паника. Этим воспользовались четвертая и пятая роты, их командиры подняли воинов и атаковали врага. Выбив немцев из окопов, на его плечах ворвались в деревню и начали вести ближний бой. Отбивая дом за домом, к исходу дня полностью очистили Петрищево от фашистов.

Немцы сопротивлялись ожесточенно, особенно при удержании населенных пунктов. Старший лейтенант Комаровский при бое в деревне не один раз сходился с противником в рукопашную. Солдат Зурабов в рукопашной схватке убил фашиста саперной лопаткой.

Рано утром подразделения батальона продолжили движение, по дороге сбив засаду на реке Жереспея. Шёл дождь, дороги сильно развезло. Колонна батальона стремительно двигалась вперед…

В ДАЛЬНЕЙШЕМ бойцы комбата Лупиноса, продвинувшись на сотню километров западнее, освобождали Рудню, а уже в октябре 97-я стрелковая дивизия вступила на территорию Белоруссии.

Будучи уже майором, Николай Лупинос отличился при боях в Восточной Пруссии, за что был награждён Орденом Суворова III степени. Ему повезло — он дожил до Победы и оставил нам свои воспоминания.

ВТОРОЙ ДОКУМЕНТ — воспоминания генерал-лейтенанта Алексея Тихоновича Омельянчука. Точнее, генералом он стал уже после войны, а в 1943 году он воевал в составе 39-й армии, артиллерийским корректировщиком. Его воспоминания обнародовал внук…

ВОСПОМИНАНИЯ А.Т. ОМЕЛЬЯНЧУКА

НАШ АРТДИВИЗИОН поддерживал 27 танковую бригаду, которая наносила удар на Духовщину, действовала в составе 2 гвардейского стрелкового корпуса. Я был назначен артиллерийским корректировщиком, расположенным прямо в танке этой бригады. Это было новое дело. Мне представили танк Т-34-85 по имени «Дмитрий Пожарский», в экипаже которого я занял место командира танка.

Первое, что мне нужно было освоить, это… влезать в танк. Я был в ватной стеганке при пистолете, планшетке и бинокле. Залезть через верхний люк было трудно.

Просто оглушила сплошная невидимость вокруг. Через триплекс-щель ничего не видно — только полоска местности впереди под горизонтальным углом примерно в 6 градусов. Чтобы сориентироваться на местности, необходимо выглянуть из люка. Радист со станцией был справа от механика-водителя. Все было ново и не приспособлено для взаимодействия с артиллерией.

Нужен был специальный танк-корректировщик для этих целей, но увы, он появится только после войны и не скоро. А всю войну так и будем воевать без машин управления артогнем. Тупость здесь наших военачальников безгранична и не имеет никаких оправданий. Просто позорно об этом вспоминать.

27 танковая бригада атаковала Духовщину в лоб и была уничтожена буквально в течении получасового боя у одного большого оврага, где ее встретил огонь нескольких противотанковых немецких батарей, вооруженных нашими противотанковыми 76-мм пушками ЗиС-3, которые били по нам тупоголовыми бронебойными снарядами.

Наш танк атаковал в голове бригады, «на ура», и тут же получил удар по лобовой броне, затем еще один удар, и мы загорелись. Последовала команда механика-водителя «Покинуть танк!», что я мигом выполнил. Танк остановился перед противотанковой пушкой по которой успел выстрелить наш командир орудия и разнес ее вдребезги, до нее было метров двести. Я удивился, как быстро выскочил через верхний люк и ничто мне не помешало! Оказавшись на земле, я метнулся в неглубокую канаву и побежал от танка, видел, что он уже горит. Почти все 30 танков были сожжены в лощине севернее Духовщины…

Я вернулся к дивизиону, который менял огневые, и возглавил колонну огневых взводов. Командиры взводов были очень неопытные и слабо читали карты…

Во время марша над нами произошло нападение на группу Ил-2, которые в четком строю атаковали противника, двух немецких истребителей Ме-109, которые нырнули под них на встречном курсе и, развернувшись буквально у самой земли, атаковали их снизу, а те их не видели.

Один из истребителей разворачивался метрах в десяти от меня, так близко, что я видел напряженное сосредоточенное лицо немецкого пилота. Я от такой близости оторопел, но успел выхватить бельгийский «браунинг» и выпустить в него всю обойму, но эффекта никакого, я забыл, что у него бронированные стекла и сама кабина. Ах, как было жаль, что не оказалось при мне чего-нибудь потяжелее из оружия, например карабина. Больше мне так не везло.

На огневых позициях во время артподготовки произошел такой казус. По соседству развернулся на позициях наш огневой дивизион М-31, которые пускали реактивные снаряды весом в 125 кг прямо из деревянных станков — «ящиков». Во время ведения огня ножка накренилась и ящик свалился на землю. Снаряд с горящей реактивной частью-двигателем полез по траве в сторону 1-й батареи, которая вела огонь и заметила ревущий снаряд, который лез прямо на огневую позицию, уже метрах в 50. Такой «атаки» огневики не выдержали и побежали, побросав пушки. Этот инцидент пришлось разбирать потом особо. Тем более, что снаряд поревел, разогнал огневиков и после выгорания топлива… не взорвался, ко всеобщему ликованию.

Во время этих боев я видел, как были полностью уничтожены авиацией противника два минометных артполка, в лощине на огневых позициях в 2-3 километрах северо-западнее Духовщины. Самолетов было много, около двух полков, типа Ю-88 (пикирующий бомбардировщик). Они буквально смели с лица земли два минометных полка за два захода. Это жутко было видеть.

При третьем заходе 10-12 самолетов ударили по скоплению наших машин и нашим наблюдательным пунктам. Мы с командиром дивизиона капитаном Макаровым возвращались на свой НП и увидели, что авиация атакует именно нас. Я прыгнул в ближайшую щель на дно, Макаров прыгнул на меня сверху. После налета я попросил его встать с меня, но он был мертв. Ни одной царапины на теле. Его прихватила ударная волна, когда он прыгал в окоп на меня…

В ВОСПОМИНАНИЯХ Омельянчука — много эпизодов, которые с драматичной наглядностью показывают, что такое — война. Вот, к примеру, один из фрагментов его боевой жизни в сентябре 1943-го: было это на пути к Смоленску…

«Я НА БОРТОВОЙ машине штаба выскочил вперед. Стоя справа на подножке и держась рукой за верх кабины, я прекрасно видел все поле боя… Вдруг впереди — разобранный деревянный мост и на мосту стоит… венский стул. Шофер Плеханов останавливает машину у самого стула, чтобы осмотреться. Прямо не проехать, надо сдать назад, объехать мост и дальше — через пересохший ручей на дорогу. Я спрыгнул с подножки машины и побежал на ту сторону моста мимо стула по единственному уцелевшему бревну. Только я достиг противоположного края моста, как был буквально сбит ударной волной от мощного взрыва сзади меня, который перебросил меня на ту сторону, вперед еще на 5-6 метров. Падая, я увидел в небе парашют из тента машины, тела людей в воздухе и железный ящик нашей секретной части. Это был не снаряд -это был противотанковый фугас, на который наехала машина при сдаче назад. Картина была жуткая. Все разметало, всех разнесло и поранило, побило. Контужен шофер Плеханов и секретчик-писарь Епифанский, который уцелел потому, что сидел на железном ящике, но потерял речь и память. Потом позже речь вернулась… Я обратил внимание на то, что от машины оторвана была передняя ось с радиатором и контуженный Плеханов, потеряв рассудок, пытался вставить в отверстие заводную ручку и завести машину. Эту процедуру он неоднократно повторял…

У оврага мы наблюдали смерть офицера-противотанкиста. Он корректировал огонь своего орудия и на фоне неба при заходящем солнце был хорошо виден. Он отражал атаку танков. Мы залюбовались его решительной фигурой-силуэтом. И вдруг в центре этой фигуры появилась дыра, через которую мелькнуло небо, и силуэт упал, как в кино. Но это было не кино — так был убит лейтенант-артиллерист Богданов, при отражении контратаки немецких танков под Смоленском…

ВОЙНА — это не только атаки. Это ещё и фронтовой быт, со своими заботами. Эту сторону военных будней Омельянчук также отразил в своих дневниках…

«СЛУЧИЛОСЬ несчастье: нам привезли американские свиные сосиски в банках и мы налегли на них. Они оказались испорченными и все, кто их поел, заболели желтухой и были отправлены в госпиталь, где несколько человек умерло. Мне трое суток подряд вливали по литру глюкозы в сутки и спасли. Печень сначала затвердела, но потом отошла и начала функционировать. Правда, я сам чуть не угробил себя тем, что выпил стакан водки. Но узнала сестра и срочно промыла желудок. Вот пришло уже 53 года с тех пор — все осколочные ранения зажили и не беспокоят меня, а гепатит остался и дает о себе знать…».

«ЗАХВАТИЛИ у немцев много рому и все отхлебнули изрядно, в том числе офицеры. Я доложил командиру полка Грошенкову и начальнику штаба Шульге, что дела плохи — все «под газом»! Решили весь ром уничтожить, что и сделали немедленно сквозь слезы на глазах, но — тем самым спасли полк…».

«ВО ВТОРОМ дивизионе произошло чудо. Немецкий снаряд 105 мм калибра ударил прямо в землянку и, пробив ее, не разорвался, а запутался в солдатском полушубке, который лежал в углу. При этом все произошло на глазах у радиста, который работал на рации. Итог — солдат побелел от страха и потерял голос, а полушубок разорван в клочья…».

А ВОТ ТАК описывает Омельянчук ранение, которое он получил при обстреле:

«ОДНА ИЗ МИН разорвалась рядом с нашим окопом. Был ранен в висок начальник связи полка, который стоял в окопе слева от меня и тем самым прикрыл меня от основной массы осколков. Но один из них все же достал меня и я почувствовал сильный удар в подбородок и шею. Ощущение было такое, что мне оторвало весь подбородок и вырвало горло. Я замер с раскрытым ртом и боялся вдохнуть — ведь там нет горла! Осторожно посмотрел вниз и увидел, что весь полушубок на груди до ремня залит кровью. Осторожно повел руками вверх, не дыша, до самого горла — и нащупал там кусок обвисшего подбородка! Но горло было на месте и я глубоко вдохнул — значит еще могу дышать! Я живой! Пристроив на место оторванный кусок кожи от подбородка, я крепко прижал его ладонью. Да так, что прибывшие санитары не могли отнять руки и перебинтовали меня с рукой у подбородка. Только в медсанбате меня толком перевязали и пришили оторванную часть. Через неделю я уже был в строю. Могу сказать, что это пустячное ранение было самим тяжелым психологически, оно меня перепугало насмерть, а ведь только была отсечена часть подбородка. Какой психологический шок! Начальник связи от ранения в висок потерял рассудок и потом через два-три месяца прислал нам в полк сумбурное невнятное письмо, с которого мы поняли, что ум его помутился. Он сам был родом из Сызрани и мы часто наслаждались его прекрасной игрой на скрипке. Обычно это были мелодии Грига…».

ЭТО БЫЛИ мелодии Грига! Как оказалось, начальник связи полка до войны был музыкантом, известным скрипачом. Война стёрла всё. Недаром сказано: когда говорят пушки — музы молчат.

Алексей Омельянчук тоже оказался в числе счастливчиков, которым удалось дожить до Победы. Он продолжил службу и стал, по отзывам сослуживцев, «артиллеристом №1» в Советской Армии. В 80-е годы он в звании генерал-лейтенанта служил военным советником в Болгарии, а затем работал в ЦНИИ «Буревестник», где разрабатывали новейшие артиллерийские системы.

P.S. НАСТОЯЩАЯ история войны — в людях и их воспоминаниях. В сошедших с ума офицерах, в оторванных подбородках, в боях с предателями и даже в тухлых американских сосисках. Это колючая, жестокая проза войны. Тем и ценны такие воспоминания, что сквозь них мы можем видеть настоящую, а не «прилизанную» историю…

Николай Ефимович Лупинос

Николай Ефимович Лупинос


Фото 43-го года. Бойцы гвардейского стрелкового корпуса на привале делят один котелок на троих.

Фото 43-го года. Бойцы гвардейского стрелкового корпуса на привале делят один котелок на троих.

Поделиться ссылкой:
  • Добавить ВКонтакте заметку об этой странице
  • Мой Мир
  • Facebook
  • Twitter
  • LiveJournal
  • В закладки Google
  • Google Buzz
  • Яндекс.Закладки
  • LinkedIn
  • Reddit
  • StumbleUpon
  • Technorati
  • del.icio.us
  • Digg
  • БобрДобр
  • MisterWong.RU
  • Memori.ru
  • МоёМесто.ru
  • Сто закладок